«Гарики» Игоря Губермана о женщинах, читая которые, мужчины причмокивают

Только тот, кто может докопаться до самых глубоких закоулков человеческой души, затронуть каждый нерв, прощупать каждый мозоль, а потом еще и мастерски излить всё это на бумаге, достоин носить гордое звание поэта. Особенно, когда речь о поэте-сатирике, который как никто должен уметь смеяться даже врагам назло и рубить правду-матку прямо в лицо. Цинично, иногда даже грубо, но главное — без лжи и фальши.

17 гениальных гариков о женщинах и любви. Тонко подмечено!

Игорь Миронович Губерман, выдающийся поэт-сатирик современности, известен публике своими хлесткими четверостишьями — гариками. Читая их, понимаешь, что у этого человека просто-таки талантище: так метко и лаконично подметить все те злободневные проблемы и курьезы, которые знакомы каждому, может только гений пера. И что самое главное, понимаешь — с суетой дней автор знаком не понаслышке, поэтому его стихи настолько жизненны, что веришь каждому слову. 17 непревзойденных гариков, которые обнажают всю суть любовных отношений, а также срывают маски с утонченной женской натуры. Эх, золотые слова! И умеют же люди ТАК писать. Предпочитая быть романтиком  Во время тягостных решений,  Всегда завязывал я бантиком  Концы любовных отношений. Давай, Господь, решим согласно,  Определив друг другу роль:  Ты любишь грешников? Прекрасно.  А грешниц мне любить позволь. Был холост — снились одалиски,  Вакханки, шлюхи, гейши, киски;  Теперь со мной живет жена,  А ночью снится тишина. Отменной верности супруг,  Усердный брачных уз невольник-  Такой семейный чертит круг,  Что бабе снится треугольник. Я женских слов люблю родник  И женских мыслей хороводы,  Поскольку мы умны от книг,  А бабы — прямо от природы. Красоток я любил не очень  И не по скудности деньжат:  Красоток даже среди ночи  Волнует, как они лежат. С неуклонностью упрямой  Все на свете своевременно;  Чем невинней дружба с дамой,  тем быстрей она беременна. Есть дамы: каменны, как мрамор,  И холодны, как зеркала,  Но чуть смягчившись, эти дамы  В дальнейшем липнут, как смола. Наступила в душе моей фаза  Упрощения жизненной драмы:  Я у дамы боюсь не отказа,  А боюсь я согласия дамы. Душой и телом охладев,  Я погасил мою жаровню:  Еще смотрю на нежных дев,  А для чего — уже не помню. Кто ищет истину, держись  У парадокса на краю;  Вот женщины: дают нам жизнь,  А после жить нам не дают. Бабы одеваются сейчас,  Помня, что слыхали от подружек:  Цель наряда женщины — показ,  Что и без него она не хуже. Пусть многие и считают Губермана тем еще циником, в силе его таланта не сомневается никто. Ведь нужно обладать необычайным мужеством и непревзойденным чувством юмора, чтобы с такой иронией писать о вещах, которые нас терзают. Снимаю шляпу перед автором — его короткие стишки гениальны! 

Легендарные Гарики — талант Губермана.

Современный поэт-сатирик Игорь Губерман знаменит своими афористичными четверостишьями — «гариками», — в которых лаконично рассказывает о том, что близко каждому из нас: о советской и постсоветской действительности, о борьбе добра и зла в душе человека, о повседневности и вечных ценностях. И, главное, Губерману веришь, как веришь всякому, кто выстрадал свою горькую усмешку и все равно не разочаровался в людях.  Каждый «гарик» молниеносно расходится по сети и радует тысячи поклонников таланта Игоря Губермана. Остаётся только удивляться, как можно вместить такое ёмкое и хлёсткое наблюдение в коротенький стишок. «Гарики» Губермана – ещё один повод улыбнуться даже в те моменты, когда кажется, что поводов для улыбок нет:

20 лет и вся жизнь. Игорь Губерман

Ссылка на первоисточник

Понравилась статья? Подпишитесь на канал, чтобы быть в курсе самых интересных материалов

Подписаться 14 Игорь Миронович Губерман (род. 7 июля 1936, Харьков) — советский и израильский прозаик, поэт, получивший широкую известность благодаря своим афористичным и сатирическим четверостишиям — «гарикам». Пишет только на русском языке. В 1979 году Губерман был арестован по сфальсифицированному обвинению (о покупке краденых икон) и приговорён к пяти годам лишения свободы. Не желая лишнего политического процесса, власти судили Губермана как уголовника по статье за спекуляцию. Попал в лагерь, где вёл дневники. В 1984 году поэт вернулся из Сибири. Долго не мог прописаться в городе и устроиться на работу. В 1987 году Губерман эмигрировал из СССР, с 1988 года живёт в Иерусалиме. Тюремные гарики И я сказал себе: держись, Господь суров, но прав, нельзя прожить в России жизнь, тюрьмы не повидав. *** В неволе зависть круче тлеет и злее травит бытие; в соседней камере светлее, и воля ближе из нее. *** Думаю я, глядя на собрата, — пьяницу, подонка, неудачника, — как его отец кричал когда-то: «Мальчика! Жена родила мальчика!» *** Страны моей главнейшая опора — не стройки сумасшедшего размаха, а серая стандартная контора, владеющая ниточками страха. *** Из тюрьмы ощутил я страну — даже сердце на миг во мне замерло — всю подряд в ширину и длину как одну необъятную камеру. *** Что я понял с тех пор, как попался? Очень много. Почти ничего. Человеку нельзя без пространства, и пространство мертво без него. *** Россия безнадежно и отчаянно сложилась в откровенную тюрьму, где бродят тени Авеля и Каина и каждый сторож брату своему. *** Допрос был пустой, как ни бились… Вернулся на жесткие нары. А нервы сейчас бы сгодились на струны для лучшей гитары. *** Разгульно, раздольно, цветисто, стремясь догореть и излиться, эпохи гниют живописно, но гибельно для очевидца. *** В тюрьме я учился по жизням соседним, сполна просветившись догадкою главной, что надо делиться заветным последним — для собственной пользы, неясной, но явной. *** Жаль мне тех, кто тюрьмы не изведал, кто не знает ее сновидений, кто не слышал неспешной беседы о бескрайностях наших падений. *** Вчера сосед по нарам взрезал вены; он смерти не искал и был в себе, он просто очень жаждал перемены в своей остановившейся судьбе. *** Я что-то говорю своей жене, прищурившись от солнечного глянца, а сын, поймав жука, бежит ко мне. Такие сны в тюрьме под утро снятся. *** Чуть пожил — и нет меня на свете — как это диковинно, однако; воздух пахнет сыростью, и ветер воет над могилой, как собака. *** Тюрьмой сегодня пахнет мир земной, тюрьма сочится в души и умы, и каждый, кто смиряется с тюрьмой, становится строителем тюрьмы. *** В тюрьме, где ощутил свою ничтожность, вдруг чувствуешь, смятение тая, бессмысленность, бесцельность, безнадежность и дикое блаженство бытия. *** Тюрьмою наградила напоследок меня отчизна-мать, спасибо ей, я с радостью и гордостью изведал судьбу ее не худших сыновей. *** Здесь ни труда, ни алкоголя, а большинству беда втройне — еще и каторжная доля побыть с собой наедине. *** В тюрьму я брошен так давно, что сжился с ней, признаться честно; в подвалах жизни есть вино, какое воле неизвестно *** Глаза упавшего коня, огромный город без движения, помойный чан при свете дня — моей тюрьмы изображение. *** В тюрьме вечерами сидишь молчаливо и очень на нары не хочется лезть, а хочется мяса, свободы и пива и изредка — славы, но чаще — поесть. *** Тюрьма — не только боль потерь. Источник темных откровений, тюрьма еще окно и дверь в пространство новых измерений. *** В тюрьму посажен за грехи и сторожимый мразью разной, я душу вкладывал в стихи, а их носил под пяткой грязной. *** Взломщики, бандиты, коммунары, взяточники, воры и партийцы — сотни тел полировали нары, на которых мне сейчас не спится. Тени их проходят предо мною кадрами одной кошмарной серии, и волной уходят за волною жертвы и строители империи. *** Божий мир так бестрепетно ясен и, однако, так сложен притом, что никак и ничуть не напрасен страх и труд не остаться скотом. *** Нет, не судьба творит поэта, он сам судьбу свою творит, судьба — платежная монета за все, что вслух он говорит. Цит. по изданию: Игорь Губерман. Гарики на все времена: в 2 т. — М.: Эксмо, 2008. Вы также можете подписаться на мои страницы: — в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy — в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky — в контакте: http://vk.com/podosokorskiyvar countArticle = ‘0’; var numberArticle = ‘0’; var inProgress = false; jQuery(window).scroll(function() { //if(jQuery(window).scrollTop()+jQuery(window).height() >= jQuery(‘.checkpoint__loader’).last().offset().top + 200 && !inProgress) { if(jQuery(window).scrollTop()+jQuery(window).height() >= jQuery(document).height() — 200 && !inProgress) { var layer = $(‘#loading_article’); var footer = $(‘footer’); if(countArticle <= 6 ) { footer.hide(); var url = ‘/ru/?tpl=68’; var data = ‘data_article=’+article[numberArticle]; numberArticle++; nextArticleLink.hide(); console.log(url); jQuery.ajax({ url:url, data:data, type:’GET’, cache: false, beforeSend: function(){ layer.fadeIn(‘fast’); inProgress = true; }, complete: function(){ layer.fadeOut(); }, success: function(response){ if(response != 0){ inProgress = false; console.log(response); layer.before(response); countArticle++; var fbComments = document.getElementsByClassName(‘comments’); FB.XFBML.parse(fbComments[fbComments.length — 1]); $(‘.social-likes’).socialLikes({ counters: false }); focusPoint(); articleAds.destroy(); articleAds = new ArticleAds(); articleAds.init(); articleProgressBar.setNextArticle(); nextArticleLink.assignNextArticleLink(); footer.show(); } } }); } } }); </script—>

Поэт Игорь Губерман – один из тех, кто может смеяться, даже когда совсем не смешно. Некоторые считают, что он слишком много себе позволяет, но ему, похоже, все равно. Он определяет современный государственный строй России как «чистый паханат», испытывает боль и стыд за то, что страна вернулась в привычное состояние рабства, и одним из самых верных решений в жизни, помимо женитьбы, называет переезд в Израиль.

Игорь, ваши знаменитые «гарики», четверостишия, всегда полны юмора и иронии. Но как вам шутится сейчас, в нынешнее время? Как вы относитесь к тому, что происходит в России?

– Ну, вот узнал, что сжигают продукты, попавшие под санкции, и тут у меня реакция не гневная даже, а просто сумасшедшее удивление. Это какое-то варварское безумие. У меня даже слов нет. Знаете, когда я был в лагере (Игорь Губерман был осужден по сфальсифицированному обвинению в скупке краденой живописи. – Прим. автора), там время от времени бросали через забор авоську с продуктами, выпивкой. И если надзиратели эти продукты отнимали, они отдавали все в больничку. А тут… Чудовищно. Ну, а что касается всяких разных постановлений российской Государственной думы, то ведь это как раз смешно.

То есть к этому все-таки можно относиться как к этакому постмодернистскому эксперименту, который ставят над людьми?

– То, что пахнет мерзостью, не относится к постмодернизму. Постмодернизм имеет отношение к произведениям искусства. А это произведение идиотизма и злобы. Сейчас государственный строй России грамотные люди определяют по-разному, я же определяю по-своему: это чистый «паханат». Большая беда. За Россию мне все время попеременно то больно, то стыдно. Других ощущений нет.

Мне вспоминаются ваши же строчки: «Хозяев жизни близко я не знаю, однако по лицу и паре фраз я вмиг тюрьму и лагерь вспоминаю – такие типы видел я не раз». В вашей жизни был лагерь, и это позволяет смотреть на вас как знатока. Но все же, что значит «паханат»?

– «Паханат» – это когда огромным количеством людей безраздельно правит некая группа во главе с паханом. При нем есть так называемые «шерстяные» – блатные, приблатненные. Вот этот слой очень легко можно увидеть сегодня в России. Кто-то называет это мафией, кто-то – поздним феодализмом. Суть та же.

А вы не думаете, что в мире несколько демонизируют Россию?

– Да мне кажется, миру до лампочки. Ну, кроме того, что Россия поставляет нефть и газ, но все меньше и меньше. И страшно, конечно: все же у людишек, не совсем адекватных, есть в руках ядерное оружие.

Но в России живет огромное количество умных, понимающих людей.

– В России всегда было огромное количество людей умных, талантливых, понимающих. Счастье, что их не всех убивают, как это было в 30-е и 40-е годы. Понимаете, я – израильтянин, я смотрю на всё глазами провинциального еврея. Расскажу вам одну историю. Десять лет назад был юбилей «Новой газеты». Меня туда пригласили, и там я увидел изумительных людей. Тысячи полторы. Я встретил в зале Алексея Симонова, кинулся к нему и сказал: «Алеша, вот здесь тысячи полторы замечательных людей, я каждому пожал бы руку. Много ли их вообще осталось?» И он мне на это ответил: «Игорь, осталось примерно столько же, сколько их здесь, но с каждым годом они пожимают руку всё более вяло и слабо». Они стареют. Да, Россия плодит талантливых людей с дикой скоростью и в большом количестве, но они не могут ничего сделать, как не могли сделать их предшественники в предыдущие десятилетия.

Как вы думаете, почему? Почему в России в принципе так коротки периоды относительной свободы?

– По сравнению с 60-ми, 90-е годы были периодом потрясающих свобод. Люди начали уезжать за границу. Родные люди наконец увиделись. Была абсолютная свобода печати. Страна находилась в очень возбужденном и перспективном состоянии. А потом, к сожалению, Россия снова вернулась в свое привычное состояние рабства, и это обидно. Демократия была в России всего десять лет, а больше ее никогда и не было. Мне трудно говорить об этом, я уехал в 1988 году, 90-е знаю только по тому, что читал и смотрел. Но я понимал, что тогда была некая перспектива.

Как вы вспоминаете оттепель, 60-е? Похоже ли то время на тот период свободы, который мы переживали в 90-х?

– Нет, не думаю. Шестидесятничество – это очень краткая оттепель, мы все находились в заблуждении, думая, что это надолго. Вы знаете, я графоман, давно уже пишу стишки, люблю это дело, люблю покрывать чистый лист бумаги значками, а это признак графомании. Толстой тоже был графоманом. И поэтому для меня самое счастливое время – годы, когда я начинал печататься, 60-е.

Кто вас окружал тогда, кто повлиял на вас в то время?

– Да самые разные люди. Пьяницы, художники, инженеры, музыканты. Дружил и дружу с замечательными людьми. Мой друг, инженер Юрий Китаевич, сейчас живет в Америке. Дружил с поэтами Сашей Ароновым и Юрием Смирновым и очень обязан старшему поколению. Тогда я встречал таких людей, как философ и литературовед Леонид Ефимович Пинский, у него была огромная самиздатовская библиотека. Я ему очень обязан.

А как вы относились к бардовской культуре?

– Я очень дружил и дружу с Сашей Городницким. Он хоть и академик, но очень хороший человек! И пишет хорошие стихи, я их очень люблю. Не буду перечислять, у меня было и есть много друзей. Если бы вы спросили меня, чему я в жизни обязан, так это многочисленным друзьям.

Как вы сейчас оцениваете положение евреев в России? Вроде бы тема антисемитизма не стоит сейчас так остро.

– Да, вектор пока смещен, сейчас враги – грузины, украинцы, американцы и всякие …, как говорят в России. Но и евреев осталось мало, хотя, вопреки цифрам, думаю, их не 300 и не 400 тысяч, а гораздо больше. Антисемитизм, несомненно, вспыхнет, потому что расплодилось дикое количество националистов, которых поддерживает часть российской верхушки. Ведь на кого-то нужно будет свалить всю вину. Однажды наступит день расплаты, отрезвления. И виноватыми окажутся, конечно, евреи, к бабке не ходи.

У вас довольно много острых и с политической точки зрения стихов.

– Да бросьте, избави меня Б-г от этого.

Хорошо, напомню кое-что. «Весной в России жить обидно, весна стервозна и капризна, сошли снега, и стало видно, как жутко засрана Отчизна»…

– Ну, да ладно, это же просто пейзажный такой стишок.

Тогда вот этот: «Текут рекой за ратью рать, чтобы уткнуться в землю лицами, как это глупо – умирать за чей-то гонор и амбиции».

– Это совсем не только к россиянам относится, которые воюют сейчас с Украиной, но и к огромному количеству людей на земле, которые гибнут за чужие амбиции. Все войны именно к этому и идут.

А вот еще очень актуальное: «На собственном горбу и на чужом я вынянчил понятие простое: бессмысленно идти на танк с ножом, но если очень хочется, то стоит».

– Этот стишок относится к огромному количеству людей, которые ведут себя безупречно, в той же России. Огромное количество людей, которые, несмотря на убийство Немцова – показательное, демонстративное преступление, ведут себя точно так же, по-гладиаторски. Я их очень уважаю, и вот об этом стишок.

А это из старого: «Вожди России свой народ во имя чести и морали опять зовут идти вперед, а где перед – опять соврали».

– Кстати, вот этот стишок я написал, когда я еще жил в России. Но да, он относится к разным российским временам. К сожалению, и те стихи, что я писал когда-то, звучат вполне актуально. Очень жаль.

Как вы сейчас воспринимаете свой отъезд в Израиль? Правильное ли это было решение?

– Я это воспринимаю как счастье, как единственно правильное решение в своей жизни, точнее: второе по правильности после решения жениться на моей жене, а мы женаты уже 50 лет. Эти два поступка были самыми разумными в моей жизни. Душа моя болит за обе страны. За Россию я испытываю стыд и боль, а за Израиль – страх и гордость. Израиль, на мой взгляд, великая мировая держава, и не случайно на нее все нападают. Страна превратилась в такого коллективного еврея, на котором вымещают свои первобытные эмоции и страхи безумное количество подонков, идиотов, мерзавцев.

У Израиля сложное настоящее и непредсказуемое будущее. Как вы относитесь к этому вечному конфликту внутри страны?

– У евреев и индивидуально, и коллективно всегда было сложное прошлое, настоящее и будущее. Я – израильтянин. Мне очень жаль тех арабов, которые искренне ненавидят Израиль. Те, кто ненавидит его за деньги, – на них просто наплевать, а вот те, кто искренне, – тех жалко. Они говорят, что ислам – это религия добра, любви, а все, кто не верит, что так, – их всех порвем к …матери. Такая у них двойственная идеология.

Две ваши книжки были переведены на иврит. Вам понравилось?

– Да, их перевел очень талантливый Миша Рискин. Я не знаю иврита, не могу оценить, но говорят, что перевел хорошо.

И какая была реакция среди ивритоязычной публики?

– Ни-ка-кой. На меня вообще мало реакции у человечества.

Ну, это неправда. Как вы думаете, почему израильтян не очень интересует современная русская литература? Ее редко переводят на иврит.

– Это зависит от случая, от удачливости, от способностей автора и переводчика, от очень многих вещей. Огромное количество писателей перевели. Даже Венечку Ерофеева. Переводят, русская литература присутствует в жизни израильтян.

А где все-таки ваш главный читатель сегодня?

– Своих читателей я вижу везде: и в России, и в Израиле, и в других странах. Вот был недавно в Исландии, выступал и в Швеции, Америке, Австралии.

А кого вы любите читать сами, из современных?

– Из поэтов? Я люблю Тимура Кибирова, Игоря Иртеньева, Диму Быкова.

Спорите с Быковым по поводу Израиля или на другие темы?

– Нет, я ни с кем не спорю последние годы. Бесполезно спорить, да и лень. Лучше налить и выпить.

Скоро выходит ваша новая книга. Продолжаем шутить?

– Поводов много. Жизнь вообще очень смешная штука. Между рождением и смертью, то есть между радостью и трагедией – безумное количество смешного.

Общество

Сумерки приносили Одессе налёты, убийства и ограбления…

Хроники

Деньги были в обогревателях, под коврами и в трехлитровых банках…

Хроники

Коко Шанель избежала наказания за связь с немецким преступником…

Умер израильский журналист Александр Этерман

Игорь Миронович Губерман, русско-израильский поэт, прославился благодаря своим афористичными и сатирическим четверостишиям, прозванных «гариками», хотя строк может быть также 2 и 6. В них он точно и метко подмечает все реалии жизни, со всеми её взлётами и падениями, радостями и горестями. Иногда он высказывается немного резко, но лишь потому, что это такая же неотъемлемая часть нашей жизни.

Каждый «гарик» молниеносно расходится по сети и радует тысячи поклонников таланта Игоря Губермана. Остаётся только удивляться, как можно вместить такое ёмкое и хлёсткое наблюдение в коротенький стишок. «Гарики» Губермана – ещё один повод улыбнуться даже в те моменты, когда кажется, что поводов для улыбок нет:

Известные люди

»

Игорь Губерман

Игорь Губерман Igor Guberman Карьера: Писатель Рождение: Россия» Москва, 7.7.1936 Аудитория замерла, едва он начал говорить: негромко, без пафоса, но тепло и очень доверительно. Спросил, кто уже бывал на его концертах, — поднялся с десяток рук, он, видимо, успокоился. Потом меня не оставляло ощущение некоторой накатанности программы, проверенности шуток и реприз. Но какая в том беда! Об этом забываешь, когда слезы сами катятся из глаз, платок скоро становится мокрым, ты хохочешь навзрыд и боковым зрением фиксируешь аналогичную реакцию соседей. Итак, интервью с Игорем Губерманом. добавить фотографии дополнить биографию

Игорь Губерман на моей памяти во второй раз приезжает в Америку. На его концерт в былой раз я не пошел из скепсиса, перевесившего надобность куда-то ехать, суетиться: ну, подумаешь, какие-то гарики, видали мы и Евтушенко с Вознесенским, и нынче покойного Александра Иванова, и Иртеньева вкупе с Вишневским.

На этот раз одно из выступлений поэта должно было проходить в зале, находящемся в 15 минутах езды от моего дома. Не сходить — грех; это о тебе персонально, стало быть, говаривал Александр Сергеич: «Мы ленивы и нелюбопытны…».

Он вышел на сцену спортивной походкой, моложавый, несмотря на свои шестьдесят, подтянутый. Одет весьма легко — процитирую одну из присланных Губерману записок: «Почему вы так вызывающе скромно одеты?».

Аудитория замерла, чуть он начал говорить: тихонько, без пафоса, но тепло и весьма доверительно. Спросил, кто уже бывал на его концертах, — поднялся с десяток рук, он, видимо, успокоился. Потом меня не оставляло чувство некоторой накатанности программы, проверенности шуток и реприз. Но какая в том скорбь! Об этом забываешь, когда слезы сами катятся из зрачок, платочек быстро становится мокрым, ты хохочешь навзрыд и боковым зрением фиксируешь аналогичную реакцию соседей. Итак, беседа с Игорем Губерманом.

— Игорь Миронович, когда вы почувствовали привкус к слову?

— Вкус к слову я почувствовал, видать, в раннем детстве, когда матушка читала мне бабушкины сказки.

— Почему же тогда вы поступали в технический вуз? Вы окончили школу с медалью — может, это помешало правильному выбору?

— В МИИТ я поступил вследствие того что, что мой папа, инженер-экономист, сказал мне (это был 53-й год): «Гаринька, поступай в технический вуз». С медалью меня засыпали на собеседовании в Энергетическом — позднее на заданный мне на собеседовании вопросительный мотив не отвечали и доктора физмат наук. А в Бауманский я пришел давать документы, а какой-то славный мужчина мне говорит: «Вас все одинаково не примут, идите в МИИТ». Там не было собеседованиям, и там евреев не засыпали. В нашей группе из 30 мужчина было 22 еврея.

— А в институте как-то проявилось ваше поэтическое дарование?

— Я писал вирши, посещал литературное объединение, сочинял всякую чушь, а ибо страдал первой любовью, писал немыслимое численность лирических стихотворений — сопливых и счастливых, которые позднее пунктуально утопил в помойном ведре, чему весьма рад. Четверостишия я тогда ещё не писал, это пришло в начале шестидесятых.

— Тогда оттого что вовсю гремели Евтушенко, Вознесенский… Как у вас, уместно сказать, сложились с ними отношения?

— Я с ними ни в жизнь не общался. С моими стишками никто из них не знаком — я в этом без малого уверен.

— Когда вы поняли, что Советская верх была и в послесталинское время — бяка? Как ваши родители к ней относились?

— У меня были интеллигентные родители, насмерть запуганные 37-м и 48-м годом, вследствие этого дома ни при каких обстоятельствах не было политических разговоров. Они были правоверные люди, и когда у нас по субботам собирались родственники, то также не было политических разговоров, а ели фаршированную рыбу и ругали меня за плохое поведение. С тех пор я не люблю фаршированную рыбу.

— Вы разъезжали по стране в качестве инженера-электротехника и также, кажется, писали книжки?

— У меня вышло, начиная с 60-х, немного книжек, в том числе «Третий триумвират» — о биологической кибернетике, «Чудеса и драма черного ящика» — о психиатрии и исследованиях мозга, повесть о Бехтереве «Страницы жизни». Ну, и ещё были «негритянские» книги: за членов Союза писателей я писал романы.

— К сожалению, не читал вашей книжки о Бехтереве. Там рассматривается версия об отравлении Бехтерева Сталиным?

— Я знаю эту версию — чушь собачья. Эту версию принесли, бесспорно, в 1956 году врачи, возвращавшиеся из лагерей. Тогда появилось безумное число мифов и посреди них — вспомненный вами: якобы Бехтерев был отравлен Сталиным в 1927 году за диагносцирование у него паранойи. Бехтерев впрямь обследовал Сталина как невролог в том году, в промежутке между двумя съездами: психологов и педагогов. В ту же темное время суток он умер, отравившись. Однако у Сталина тогда ещё не было достаточной команды для такого тайного убийства. И главное — Бехтерев был подлинный доктор, дававший некогда клятву Гиппократа и учивший студентов свято ее придерживаться. Поэтому, если бы более того он обнаружил у Сталина паранойю, он бы ни при каких обстоятельствах не сказал об этом вслух. А по легенде он вышел в некую переднюю и сказал толпившимся там людям: «Этот джентльмен — параноик». Бехтерев ни при каких обстоятельствах бы не разболтал врачебную тайну — это во-первых. И второй, шибко значимый момент: Бехтерев был шибко осторожным человеком. Никто в то время уже не помнил, но сам-то он помнил, что летом 1917 года он в одной из питерских газет напечатал огромную статью — а он был сильно авторитетным человеком в России — о том, что, по его мнению, вред партии большевиков для России сравним только с вредом от немецких шпионов. За Сталиным такое число преступлений, что, приписав ему лишнее, мы тем самым снижаем весомость других. Когда я писал книжку о Бехтереве, я написал послание его дочери, жившей за рубежом, и осмотрительно спросил о версии отравления. Старушка сильно бодро ответила мне: «Конечно, конечно, все это знали: его отравила мерзавка юная подруга жизни…» Все эти игры приятны для журналистов, но эта версия далека от истины.

— Вы начальный вытащили в Москву вирши Бродского. Какой это был год?

— 1960-й. Я познакомился с Сашей Гинзбургом, тот, что к тому времени издал два номера журнала «Синтаксис», а для третьего я привез ему вирши из Ленинграда — авторов звать не буду: больно они все знаменитые. Я к ним несложно звонил, приходил и просил вирши для журнала, и они их давали. А через хоть отбавляй лет мы пили как-то с Наташей Горбаневской, и она сказала, что те питерские поэты говорили обо мне, что я скорее всего стукач. Что ж они тогда вирши мне давали?

— Вы после этого с Бродским поддерживали отношения?

— Мы с ним полно после этого общались, дружили, но эту тему я не хочу развивать, в силу того что что сегодня у него развелось столь друзей, что с таким количеством он нетрудно не успел бы пообщаться.

— Некоторые обвиняют его в том, что он отошел от еврейства, использовав его на первых порах своего пребывания в Штатах.

— Это искаженная версия фактов, и достаточно мерзкая. Никогда он близкое еврейство не эксплуатировал, занимался литературным трудом, и его тотчас же начали помогать разные литературные люди. А от еврейства он в действительности отошел, и единственное, что он написал о евреях, это «Еврейское кладбище» и одно замечательное двустишие:

Над арабской мирной хатой

высокомерно реет жид пархатый.

— А отчего вы, Игорь Миронович, называете свои четверостишия стишками? Нет ли в этом элемента кокетства?

— Мне, истина, кажется, что это стишки: они короткие, мысли в них куцые. Вы хотите убедить меня, что я стихотворец? Поэты — это Блок, Пушкин, Державин, Бродский…

— А Владимир Вишневский и Игорь Иртеньев — поэты?

— Иртеньев — несомненный стихотворец, дядя невероятного таланта. Мне зверски жаль, что он в рассуждении заработка должен заниматься журналом, а не сиживать и тупо чиркать. А Володя весьма способный дядя, хотите — скажу одаренный, но то, что он пишет — это шутки, а не поэзия. Поэзия — нечто другое: то, в чем музыка пульсирует.

— Кто из поэтов оказал на вас наибольшее воздействие?

— Преклоняюсь перед Заболоцким, вестимо, ранним, периода «Столбцов», но и позднего также весьма люблю. Очень люблю Самойлова, могу прозвать ещё нескольких поэтов, но от Заболоцкого я дышу по-другому.

— С Самойловым вы, говорят, узко дружили?

— Не могу произнести, что узко дружил, скорее, был ладно знаком. Самойлов мне крайне помог, когда вслед за тем лагеря меня не прописали в Москве. Давид Самойлович предложил мне пожить у него в Пярну. Там меня прописали, в судебном процессе сняли судимость, следом чего я смог возвратиться в Москву.

— Коль резво мы заговорили о лагерях, вспомню Варлама Шаламова, говорившего, что лагерь — безусловно негативный навык человека. Вы с ним согласны?

— Я не могу опровергать Шаламова или дебатировать с ним: он сидел в смертельное время, гибельное, а я сидел в крайне веселые, смешные и сильно легкие времена. Я и по ныне, когда мужчина рассказывает, что он сидел тяжко и дико страдал, начинаю о нем погано размышлять. Не было голода, убийственной работы, сознательного мора людей.

— Вы эмигрировали в 1988 году, когда разрешено было по израильской визе поехать в Америку, но вы этакий возможностью не воспользовались. Не могли бы произнести, зачем?

— Потому что не эмигрировал, как вы сказали, а репатриировался, уехал на землю предков. У нас в семье ни при каких обстоятельствах не было споров о том, куда ехать. Мы полагали, что советскому еврею разрешено выжить либо в России, либо в Израиле.

— У вас нет ощущения узкого круга ваших читателей там?

— У меня чудовищное численность читателей, чудовищное численность общений, мне там шибко добро и занятно. У меня в Израиле два раза в месяц проходят концерты, залы небольшие, но полные.

— Свою недавнюю книгу вы назвали «Закатные гарики». Не боитесь накликать?

— Мне хозяйка также говорит: «Что ты все, дурень, о старости пишешь?». А я пишу о том, что мне любопытно!

— Вы к смерти относитесь несложно. И другим советуете?

— Я вообще советов никому не даю, ни при каких обстоятельствах. Я значительно меньший глупец, чем кажусь.

— Позвольте определить основательный вопрос: кто из встреченных вами людей произвел на вас наиболее сильное ощущение?

— Леонид Ефимович Пинский, литературовед, Юлик Даниэль и моя бабуся Любовь Моисеевна.

— Каковы ваши отношения с критикой?

— Насчет критики у меня все нетрудно замечательно: она меня не замечает, и я весьма рад этому, в силу того что что ни одной идиотической статьи ещё не появилось. Один мужчина, истина, в ленинградской газете написал как-то, что в наше время, когда все горят и устремляются, крайне славно впитывать текст стишки человека, тот, что никуда не устремляется.

— Сколько строк насчитывает ваше самое длинное стихотворение?

— Восемь. Когда-то я писал длинные стишки, они опубликованы в нижегородском четырехтомнике.

— Вы выступали как-то в городе Оренбурге, где в трех записках вас спросили: не говорите ли вы на иврите? Неужто в городе, где я родился, большая количество населения ныне говорит на нем?

— Это вряд ли, но там живут изумительные люди. Я встречался с актерами и режиссерами местного театра, единственный из них, как только я похвалил его портсигар 40-х годов с Кремлем, тут же мне его подарил, я до сих пор ему благодарен.

— Что вы думаете о нынешнем положении России?

— Я с большущий надеждой смотрю на все, что происходит в России. Хоть в текущий момент там и нелегко, но появился шанс, что Россия станет, в конце концов, нормальной страной. Через два-три поколения — станет.

Так же читайте биографии известных людей:
Игорь Дудинский Igor Dudinskiy

Редактор газеты, журналист. читать далее

Игорь Иртеньев Igor Irteniev

На протяжении нескольких лет еженедельно появлялся на телеэкране в образе поэта-правдоруба в программах Виктора Шендеровича Итого и Бесплатный сыр. читать далее

Игорь Холин Igor Holin

Русский поэт, прозаик. читать далее

Игорь Старыгин Igor Starygin

Заслуженный артист России (1992)Лауреат премии ФПС РФ Золотой венец границы за работу в сериале Государственная граница. читать далее

Ваши комментарии

Оцените статью
Рейтинг автора
4,8
Материал подготовил
Максим Коновалов
Наш эксперт
Написано статей
127
А как считаете Вы?
Напишите в комментариях, что вы думаете – согласны
ли со статьей или есть что добавить?
Добавить комментарий