Борис Андроникашвили, любимый мужчина Людмилы Гурченко и Нонны Мордюковой

Пильняк Борис Андреевич

  • image
Подробности
Категория: Писатели
Опубликовано: 02.02.2016 14:43
Автор: Биограф
Просмотров: 2197

image

Пильняк Борис Андреевич Родился: 29 сентября (11 октября) 1894 года Умер: 21 апреля 1938 (43 года) года

Пильняк Борис Андреевич (настоящая фамилия Вога́у, нем. Wogau; 29 сентября (11 октября) 1894, Можайск — 21 апреля 1938, Москва) — русский советский писатель, прозаик.

Родился в Можайске, в семье ветеринарного врача Андрея Ивановича Вогау, происходившего из немцев-колонистов Поволжья и родившегося в Екатериненштадте. Мать — Ольга Ивановна Савинова, родилась в семье саратовского купца. Жена — Соколова Мария Алексеевна, врач коломенской больницы; развелись в 1924 году. Вторая жена — Щербиновская, Ольга Сергеевна, актриса Малого театра. Третья жена — княжна Кира Георгиевна Андроникашвили, актриса, режиссёр.

Детство и юность Пильняка прошли в окружении земской интеллигенции в провинциальных городах России — Можайске, Саратове, Богородске, Нижнем Новгороде, Коломне. В 1913 окончил реальное училище в Нижнем Новгороде. В 1920 окончил Московский институт народного хозяйства имени Карла Маркса. С 1924 года жил в Москве.

Пробовать писать начал в 9 лет. В марте 1909 года было опубликовано его первое сочинение. Профессиональная карьера началась в 1915 году, когда в журналах и альманахах «Русская мысль», «Жатва», «Сполохи», «Млечный путь» напечатали ряд его рассказов — уже под псевдонимом Б. Пильняк (от украинского «Пильнянка» — место лесных разработок; в деревне под таким названием, где летом жил юный писатель и откуда посылал рассказы в редакции, жители назывались «пильняками»).

В 1918 году выходит первая книга Пильняка — «С последним пароходом».

Председатель Всероссийского союза писателей. Романы «Голый год» (1922), «Машины и волки» (1925), «Волга впадает в Каспийское море» (1930), «О’кей! Американский роман» (1931), «Соляной амбар» (1937) и другие.

Литературные и политические позиции Пильняка неоднократно приводили к организации широких критических кампаний в отношении него. Его постоянно критиковали за идеологические ошибки, формализм, эротику, мистику и пр. Так, уже в 1924 году Сталин публично раскритиковал Пильняка в своих лекциях «Об основах ленинизма», выпущенных огромным тиражом. «Кому не известна болезнь узкого практицизма и беспринципного делячества, приводящего нередко некоторых „большевиков“ к перерождению и к отходу их от дела революции? Эта своеобразная болезнь получила свое отражение в рассказе Б. Пильняка „Голый год“, где изображены типы русских „большевиков“, полных воли и практической решимости, „фукцирующих“ весьма „энегрично“, но лишенных перспективы, не знающих „что к чему“ и сбивающихся, ввиду этого, с пути революционной работы», — писал Сталин.

В 1926 году Пильняк пишет «Повесть непогашенной луны» — на основании распространенных слухов об обстоятельствах смерти М. Фрунзе с намёком на участие И. Сталина. В продаже она была дня два, её сразу изъяли”. Сам писатель в предисловии отмечал: «Фабула этого рассказа наталкивает на мысль, что поводом к написанию его и материалом послужила смерть М. В. Фрунзе. Лично я Фрунзе почти не знал, едва был знаком с ним, видел его раза два. Действительных подробностей его смерти я не знаю — и они для меня не очень существенны, ибо целью моего рассказа никак не являлся репортаж о смерти наркомвоена. Все это я нахожу необходимым сообщить читателю, чтобы читатель не искал в нем подлинных фактов и живых лиц».

В 1929 году отстранён от руководства Всероссийским Союзом писателей за публикацию за границей повести «Красное дерево». Однако повесть была легально передана берлинскому русскому издательству по каналам ВОКС, а впоследствии включена в роман «Волга впадает в Каспийское море», опубликованный в СССР в 1930 г. «Не так давно Пильняк за границей издал контрреволюционное „Красное дерево“. „Красное дерево“ он сейчас переделал, отшлифовал и сделал роман „Волга впадает в Каспийское море“. Но даже при поверхностном чтении видно, что это поверхностная перелицовка, видно, что у Пильняка за красными словами скрывается белая сердцевина», — отмечал Л. Шемшелевич в Дискуссии о «Тихом Доне» в Ростовской ассоциации пролетарских писателей.

Несмотря на критику, вплоть до 1937 года Пильняк оставался одним из самых издаваемых писателей. 28 октября 1937 года был арестован. 21 апреля 1938 года осуждён Военной коллегией Верховного Суда СССР по сфабрикованному обвинению в государственном преступлении — шпионаже в пользу Японии (он был в Японии и написал об этом в своей книге «Корни японского солнца») — и приговорён к смертной казни. Расстрелян в тот же день в Москве.

Реабилитирован в 1956 году.

В Коломне сохранились два дома, имеющих непосредственное отношение к писателю. В доме № 14 на улице Полянской он жил с родителями. В дом № 7 по улице Арбатской переселился, когда женился, и жил здесь семь лет. После переезда в Москву в этом доме продолжала жить его первая жена с их детьми. 24 октября 1980 на фасаде дома открыта мемориальная доска.

В Москве жил на ул. Воровского, 26 (ныне — Поварская), с конца 1927 — на 2-й ул. Ямского Поля, 1 (с 1934 называется улица Правды), с июня 1936 — в доме в Переделкине. Дом Пильняка сохранился и на Рогожской улице в Ногинске (Богородск), где он жил вместе с родителями 1907—1911 года.

Сохранилось несколько домов и на родине писателя – в Можайске. Однако в каком именно доме жил писатель – неизвестно. Существует как минимум два возможных дома – первый это дом №20 по ул. Московской, стоящий в центре города, и второй – старый дом на территории городской больницы (ныне дерматологическое отделение).

Борис Пильняк упоминается в известном открытом обвинительном письме И. В. Сталину Фёдора Раскольникова.

В СССР с 1938 по 1975 книги Пильняка не издавались. В 1964 журнал «Москва» опубликовал главы из романа «Соляной амбар».

Сын писателя — Борис Андроникашвили, сценарист и историк, который был женат на Людмиле Гурченко и Нонне Мордюковой.

Творчество

Хаос революцион­ных событий нашёл формальное отражение во фрагментарно-эпизодической, экспери­ментальной повествовательной технике Пильняка, которая (под влиянием А. Белого, а также А. Ремизова и Е. Замятина) уходила от тра­диционного реалистического повествования, определяющегося завершённым действием. Событийные элементы существуют изолиро­ванно друг от друга, обрываются, сдвигаются во времени и сводятся воедино благодаря об­разным символам и приёмам повтора. Орнаментальный стиль Пильняка, оказавший су­щественное влияние на других русских писателей, проявляется также в микроструктурах его прозы, даже в синтаксисе.

По словам Глеба Струве, Пильняк «сделался главой целой школы или направления в советской литературе». Обычно это направление называют «орнаментальной прозой»

Прижизненные издания

Зарубежные издания на русском языке

Издания в СССР после 1975 года

  • Назад
  • Вперёд

Добавить комментарий

Автор: · 13.09.2016

«Не признаю, что надо писать, захлебываясь, когда пишешь об РКП, как делают очень многие, особенно квазикоммунисты. Я — не коммунист, поэтому не признаю, что я должен быть коммунистом и писать по-коммунистически. Признаю, что коммунистическая власть в России определена не волей коммунистов, а историческими судьбами России, и поскольку я хочу проследить (как умею и как совесть моя и ум мне подсказывают) эти российские исторические судьбы, я с коммунистами» Борис Пильняк

В начале творческого пути Борис Пильняк был в хороших отношениях с властью. Его работы публиковали, он жил в достатке и, кроме того, имел исключительные привилегии.  Например, его справедливо именуют писателем путешествующим — он объехал почти весь мир: Европа, Америка, Япония, Китай — вот сокращенная география его поездок. В 1922–1923 годах советский литератор путешествовал в Германии и Англии и в результате появились «Английские рассказы». Его поездки за рубеж 1920–начала 1930-х годов принесли ему мировую известность как революционному писателю-модернисту. В 1924 году выходит трехтомник, укрепивший славу неординарного автора, а через год в продажу вышел роман «Машины и волки». Он не был борцом или откровенным противником советской идеологии, но и не раболепствовал перед ней. Как выяснилось, это была роковая ошибка.

В 1926 году вышла скандальная «Повесть непогашенной луны», которую сразу же запретили. Борису Пильняку пришлось оправдываться, поскольку современники связывали сюжет повести с загадочной гибелью командарма Фрунзе. Намек на то, что в этом деле были замешаны власти и лично Сталин привлек к автору пристальное внимание соответствующих органов, хотя сам Пильняк написал в предисловии: «Лично я Фрунзе почти не знал, едва был знаком с ним, видел его раза два. Действительных подробностей его смерти я не знаю — и они для меня не очень существенны, ибо целью моего рассказа никак не являлся репортаж о смерти наркомвоена». Написанные в этот же период произведения «Жених во полуночи» (1925), «Иван Москва» (1927), «Мать сыра-земля» (1927), «Штосс в жизнь» (1928), «Двойники» (1933) и многие другие были уже не так восторженно приняты. Над писателем сгущались тучи, но он по-прежнему верил в закономерность режима и, следовательно, в его справедливость.

В 1929 году в Берлине была опубликована повесть «Красное дерево». Это послужило поводом для начала кампании травли писателя, снятия его с поста председателя «Всероссийского союза писателей» и многих других карательных мер. В защиту Б. Пильняка и других писателей, подвергшихся гонениям, выступил М. Горький:

«У нас образовалась дурацкая привычка втаскивать людей на колокольню славы и через некоторое время сбрасывать их оттуда в прах, в грязь…» (Статья «О трате энергии», 15 сентября 1929 года).

Затравленный и уставший Пильняк пишет письмо И. Сталину:

«Иосиф Виссарионович, даю Вам честное слово всей моей писательской судьбы, что если Вы мне поможете сейчас поехать за границу и работать, я сторицей отработаю Ваше доверие. Я прошу Вас помочь мне. Я могу поехать за границу только лишь революционным писателем. Я напишу нужную вещь… Я должен говорить о моих ошибках. Их было много… Последней моей ошибкой (моей и ВОКСА) было напечатание “Красного дерева”».

Вспоминаются другие письма к Сталину, написанные М. Булгаковым и Е. Замятиным. По сравнению с ними, откровения Пильняка выглядят жалко: он оправдывается в том, что он – писатель. Непоследовательность и противоречивость его гражданской позиции могут неприятно удивить, но Борис Андреевич — художник, и этим он, прежде всего, интересен. В неестественных условиях он и сам повел себя соответствующе, хотя страх – нормальная реакция, а вот отвага – нечто совершенно особенное. О художественном новаторстве, литературном значении Б. Пильняка хорошо сказал А. В. Луначарский, отвечая язвительным критикам:

«Быть может, вам не нравятся романы Пильняка; он, может быть, несимпатичен вам, но если вы до такой степени ослепли, что не видите, какой огромный он дает материал реальных наблюдений и в каком рельефном сочетании.., если вы совершенно не чувствуете яркости положений, курьезности точек зрения, на которые он становится, то вы безнадежны, и это ужас для вас не только как для критика, но даже как для человека. Это значит, что вы анализировать не умеете, что вы отсекли себе возможность наслаждаться и больше знать, потому что в искусстве наслаждение идет вместе с познанием».

Отчаянные попытки сторонников Пильняка не помогли спасти его репутацию, но уберегли от физической расправы, ведь заступничество Горького и Луначарского не могло остаться без внимания. Пока что.

В начале 1930-х годов Б. Пильняк осуществляет реформу стиля, понимая, что надо писать проще, чтобы достучаться до читателя. Наблюдается смена языка, понижение градуса серьезности. В письме Е. Замятину он пояснил:

«Так, как писал раньше, писать не хочу, надоело и слишком просто — “мудрить” ведь легче всего, — и мудрствую теперь над простотой, очень трудно. — Это по двум причинам: 1) революция кончена, и у всех похмелье, “еретичество” теперь новое, надо подсчитывать, и в подсчете получается, что Россия, как была сто лет назад, так и теперь, — и Россия не в Москве и Питере (эти — за гоголевских троек ходят), а — там, где и людей-то нет, а один зверь; 2) у нас под глазами уже морщинки, растем, на месте топтаться не стоит».

Новый роман Б. Пильняка под названием «Волга впадает в Каспийское море» (1930) демонстрирует стремление писателя примириться с властью, о приятии господствовавшей точки зрения на происходящие события. Разъедающая самолюбие критика продолжала свои яростные облавы в печати, но Пильняк все равно писал и публиковался. В итоге, вышло его восьмитомное собрание сочинений (1929–1930), а на первом съезде советских писателей в 1934 году он был назначен членом Правления — руководящего писательского органа. В 1935 году был написан роман «Созревание плодов».

Дальше – больше: в 1936 году писатель переехал в подмосковный дачный поселок Переделкино, где были выделены легендарные  дачи для советской писательской элиты — К. Федина, Л. Леонова, Б. Пастернака и других. Многие знакомые и друзья уже думали, что опасность миновала, однако ощущение приближающейся катастрофы не покидало Б. Пильняка: в ожидании ареста сжигались «опасные» рукописи, документы, письма. В последние месяцы писатель был настолько измучен ожиданием расправы, что стоял на грани психического расстройства.

Предчувствия его не обманули: Б. Пильняк в 1937 году он стал жертвой репрессий. 28 октября 1937 года был арестован, 21 апреля 1938 года ему был вынесен смертный приговор и в тот же день (по другим сведениям — на другой день) Б. Пильняк был расстрелян. Ему предъявили обвинение в том, что наряду с участием в «антисоветской, троцкистской диверсионно-террористической организации» также «являлся агентом японской разведки».

Реабилитирован Б.А. Пильняк был только в 1956 году, после смерти Сталина. Со времен перестройки (после 1987 года) выходят многочисленные произведения, документальные и мемуарные материалы, критические работы о творчестве писателя, хотя он не так известен.

В настоящее время издано трехтомное собрание сочинений Б. Пильняка (1994). Как отмечал Глеб Струве, Пильняк «сделался главой целой школы или направления в советской литературе». Обычно это направление называют «орнаментальной прозой».

Если я вор, убийца, помои, то мне не только не место здесь, не только неуместно носить звание писателя,— но, надо полагать, мне, вместе с убийцами, не место в жизни. Если я не вор — товарищи, помогите мне не иметь за собою хвоста помоев. Я седеющий человек, и человек грамотный,— тут не может быть половинчатости не только с моей точки зрения, но и с вашей, ибо мы должны заботиться о чистоте нашей среды. …вопросы стоят… Из записки заместителя заведующего отделом культпросветработы ЦК ВКП(б) Алексея Ангарова И. В. Сталину, Л. М. Кагановичу и А. А. Андрееву 13 ноября 1936 года 28 октября 1936 года на заседании президиума правления Союза советских писателей был заслушан творческий отчет Бориса Пильняка. <…> Однако, кроме бессодержательного фразерства и неискренней болтовни по поводу “чувства локтя, чувства товарищества”, в творческом отчете Пильняка мы [ничего] не находим. Здесь нет никаких следов самокритики. О худших своих сочинениях вроде контрреволюционного “Красного дерева” Пильняк говорит кратко: “ясное дело, наделал глупостей и написал ненужную вещь”. <…> В своем отчете Пильняк уделяет много места обывательским сплетням, весьма еще распространенным в писательской среде, пересказывает провокационные слухи об аресте Пильняка, но опять-таки как “случайность” обходит факт денежной помощи Радеку во время пребывания его в ссылке. Обсуждение творческого отчета писателя Б. Пильняка на заседании Президиума ССП как раз и характеризовалось тем, что так называемые вопросы “специфики творчества” были перенесены в политическую плоскость. И это обстоятельство сыграло решающую роль в обсуждении творческого самоотчета Бор. Пильняка. <…> Пильняк в своей писательской работе систематически уклоняется от генеральных тем нашей действительности, обнаруживает непонимание ее. <…> Б. Пильняк потерял уважение к своему писательскому труду. Поэтому и критик, и читатель потеряли уважение к писательской работе Б. Пильняка. Гронский систематически пригревал в своем журнале врагов партии. Сотрудниками журнала, пользующимися особым вниманием Гронского, были Пильняк, Зарудин, Ив. Катаев, оказывавшие материальную помощь высланным троцкистам <…>. Последним оратором выступал Б. Пильняк, подвергший резкой оценке свои произведения, написанные под влиянием троцкистов-контрреволюционеров Воронского и Радека. Пильняк заявил, что он надеется исправить свои тяжелые ошибки новым романом “Поколение”, над которым он сейчас работает. Официальная фотография Пильняка после его ареста органами НКВД, 1937 В Союзе писателей существовало настроение, что было бы хорошо, если бы литература получила отставку от партии. Обсуждая на наших нелегальных собраниях положение в литературе и в партии, мы всеми мерами, прикрываясь политикой внепартийности, чистого искусства и свободного слова, пытались доказать гнет цензуры, зажим литературы со стороны партии <…>. Для характеристики СП надо сказать, что в нем не было партийной ячейки. В 1929 г. я был избран председателем СП, и в том же году он как антисоветская организация был ликвидирован <…>. В это время я написал наиболее резкую антисоветскую повесть “Красное дерево”, изданную за границей. “Красное дерево” оказалось водоразделом для литераторов, с кем они: с Советской ли властью или против <…>. На протяжении ряда лет все мои общественно-литературные стремления сводились к желанию “вождить”, но из этого ничего не выходило. Я очень хочу работать. После долгого тюремного заключения я стал совсем другим человеком и по-новому увидел жизнь. Я хочу жить, много работать, я хочу иметь перед собой бумагу, чтобы написать полезную для советских людей вещь Все это разгадаешь ты один… Когда бессонный мрак вокруг клокочет, Тот солнечный, тот ландышевый клин Врывается во тьму декабрьской ночи. И по тропинке я к тебе иду, И ты смеешься беззаботным смехом, Но хвойный лес и камыши в пруду Ответствуют каким-то странным эхом… О, если этим мертвого бужу, Прости меня, я не могу иначе: Я о тебе, как о своем, тужу И каждому завидую, кто плачет, Кто может плакать в этот страшный час О тех, кто там лежит на дне оврага… Но выкипела, не дойдя до глаз, Глаза мои не освежила влага. Источник – www.kommersant.ru Повесть непогашенной луны Содержание: Предисловие 1 Глава первая 1 Глава вторая 2 Глава третья Смерть Гаврилова 6 Глава последняя 9 Примечания 9 Борис Андреевич Пильняк (Вогау) Повесть непогашенной луны Предисловие Фабула этого рассказа # Русская классическая проза Читать → Человеческий ветер Человеческий ветер I Десять лет человеческой жизни — оглянуться назад на десятилетие — все это было вчера: все помнится до мелочей, до морщинки у глаз, до запаха в комнате Но в каждые десять лет уходит с земли из жизни — одна пятая всех живущих на земле людей, десятки миллионов людей идут гнить в зе # Советская классическая проза Читать → Голый год Содержание: ВСТУПЛЕНИЕ 1 ИЗЛОЖЕНИЕ 4 Глава I ЗДѣ СЬ ПРОДАЮТСЯ Пѣ МАДОРЫ 4 Глава II ДОМ ОРДЫНИНЫХ 7 Глава III О СВОБОДАХ 12 Глава IV КОМУ ТАТОРЫ, А КОМУ ЛЯТОРЫ 19 Глава V СМЕРТИ (Триптих первый) 22 Глава VI ПРЕДПОСЛЕДНЯЯ # Советская классическая проза Читать → Старый дом Старый дом I На террасе в этом доме, на косяке у двери были многие карандашные пометки, с инициалами против каждой пометки и датою; каждый раз (раньше, когда дом не был еще разрушен) , когда ремонтировался дом, всегда отдавались распоряжения не закрашивать эти даты, — и до сих пор еще хранятся помет # Советская классическая проза Читать → Грэго-Тримунтан Грэго Тримунтан I Ветры дуют с моря Ветры дуют в море Всегда можно сказать о людях, что они просты, — и никогда нельзя говорить, что просты люди Эти люди были строги, молчаливы, медленны, — были просты — как просто море Они знали, как знают от детства мать, что такое вооруженные мачты с реями и мачт # Советская классическая проза Читать → Красное дерево Пильняк Борис Красное дерево БОРИС ПИЛЬНЯК Повесть ГЛАВА ПЕРВАЯ Нищие, провидоши, побироши, волочебники, лазари, странники, странницы, убогие, пустосвяты, калики, пророки, дуры, дураки, юродивые эти однозначные имена кренделей быта святой Руси, нищие на святой Руси, калики перехожие, убогие Христа # Русская классическая проза Читать → Штосс в жизнь Содержание: Часть первая 1 Часть вторая 4 Часть третья 8 Борис Пильняк ШТОСС В ЖИЗНЬ Часть первая “… и каждый день был в театре Что за театр! Об этом стоит рассказать: смотришь на сцену и ничего не видишь, ибо перед но # Советская классическая проза Читать → Без названия Без названия I … Очень трудно убить человека, — но гораздо труднее пройти через смерть: так указала биология природы человека … Перелесок осиновый, сумерки, дождик Дождик капает мелкиймелкий, серый, сырой Осины пожелтели, шелестят иудами, сыпят мокрые листы Дорога идет из овражка, в овражке сломанны # Советская классическая проза Читать → Том 1. Голый год. Повести. Рассказы Борис Андреевич Пильняк Собрание сочинений в шести томах Том 1 Голый год Повести Рассказы Предисловие [текст отсутствует] Голый год Вступление В книге « Бытие разумное, или нравственное воззрение на достоинство жизни» есть фраза: « Каждая минута клянется судьбе в сохранении глубокого молчания о жреб # Советская классическая проза Читать → Расплеснутое время (сборник) Издание включает в себя сборник рассказов ” Очередные рассказы” и повести ” Большое сердце”, ” Повесть о ключах и глине”, ” Старый дом”. Содержание: Расплеснутое время 1 Очередные рассказы 2 Олений город Нара 3 Рассказ о том, # Советская классическая проза Читать → Заволочье Содержание: Заволочье 1 Глава первая 2 Глава вторая 8 Глава третья 14 Заволочье ” Уже Pearl отмечает постоянно наблюдающуюся при работе с Decapoda косость кривых, объясняющуюся тем, что при промерах не различается возраст э # Русская классическая проза Читать → Том 2. Машины и волки Борис Андреевич Пильняк (1894–1938) – известный русский писатель 20–30 годов XX века, родоначальник одного из авангардных направлений в литературе В годы репрессий был расстрелян Предлагаемое Собрание сочинений писателя # Советская классическая проза Читать → Третья столица Пильняк Борис Бор ПИЛЬНЯК ПРЕДИСЛОВИЕ ” Третью Столицу” читали многие до напечатания, и она вызывала неожиданные недоразумения В каждом рассказе есть печка, от коей танцует автор, так вот об этой печке я и хочу сказать Я писал ” Третью Столицу” сейчас же по возвращении изза границы, по сырому мат # Русская классическая проза Читать → Том 6. Созревание плодов. Соляной амбар Борис Андреевич Пильняк (1894–1938) – известный русский писатель 20–30 годов XX века, родоначальник одного из авангардных направлений в литературе В годы репрессий был расстрелян Предлагаемое Собрание сочинений писателя # Советская классическая проза Читать → Том 5. О кэй. Камни и корни Борис Андреевич Пильняк (18941938) известный русский писатель 2030 годов XX века, родоначальник одного из авангардных направлений в литературе В годы репрессий был расстрелян Предлагаемое Собрание сочинений писателя явл # Советская классическая проза Читать → Заштат Борис Андреевич Пильняк Заштат Российское место оседлости, именно — место оседлости и — российское При царях Иванах здесь была испольная крепость, при императорах помещался уезд, перед самым семнадцатым сданный в заштат Революция планами своими заштат обошла, советское межевание поместило в городе р # Советская классическая проза Читать →

Голый год

Роману предшествуют два эпиграфа. Первый (ко всему роману) взят из книги «Бытие разумное, или Нравственное воззрение на достоинство жизни». «Каждая минута клянётся судьбе в сохранении глубокого молчания о жребии нашем, даже до того времени, когда она с течением жизни соединяется, и тогда когда будущее молчит о судьбине нашей, всякая проходящая минута вечностью начинаться может». Второй эпиграф (к «Вступлению») взят из А. Блока: «Рождённые в года глухие, / Пути не помнят своего. / Мы, дети страшных лет России, / Забыть не в силах ничего».

Однако память несуразна и бессмысленна. Так композиционно и предстают воспоминания первых революционных лет («новой цивилизации») в постоянном сопоставлении с тысячелетней историей, со стариной, плохо поддающейся перековке. В канонном купеческом городе Ордынине живёт, к примеру, торговец Иван Емельянович Ратчин, «в доме которого (за волкодавами у каменных глухих ворот) всегда безмолвно. Лишь вечерами из подвала, где обитают приказчики с мальчиками, доносится подавленное пение псалмов и акафистов. Дома у приказчиков отбираются пиджаки и штиблеты, а у мальчиков штаны (дабы не шаманались ночами)». Из такого дома когда-то на первую мировую войну уходит сын Ивана Емельяновича — Донат. Повидав мир и однажды подчинившись безропотно коммунистам, он по возвращении конечно же хочет все изменить в сонном царстве и для начала отдаёт отцовский дом Красной гвардии. Доната радуют все перемены в Ордынине, любое разрушение старого. В лесах, раскинувшихся вокруг города, загораются красные петухи барских усадеб. Без устали, хотя бы в четверть силы, меняя хозяев, работают Таёжные заводы, куда давно проведена железная дорога. «Первый поезд, который остановился в Ордынине, был революционный поезд».

Продолжение после рекламы:

Определяет лицо города и нынешняя жизнь старой княжеской семьи Ордыниных. «Большой дом, собиравшийся столетиями, ставший трёхсаженным фундаментом, как на трёх китах, в один год полысел, посыпался, повалился. Впрочем, каинова печать была припечатана уже давно». Князь Евграф и княгиня Елена, их дети Борис, Глеб и Наталья запутались в водоворотах собственных судеб, которые ещё больше, до безысходности, затянула родная Россия. Кто-то из них пьёт, кто-то плачет, кто-то исповедуется. Глава дома умирает, а одна из дочерей тянется к новой жизни, то есть к коммунистам. Железная воля, богатство, семья как таковые обессилели и рассыпаются как песок. «Те из Ордыниных, кто способен мыслить, склоняются к тому, что путь России, конечно, особенный. «Европа тянула Россию в свою сторону, но завела в тупик, отсюда и тяга русского народа к бунту… Посмотри на историю мужицкую: как тропа лесная тысячелетие, пустоши, починки, погосты, перелоги-тысячелетия. Государство без государства, но растёт как гриб. Ну и вера будет мужичья… А православное христианство вместе с царями пришло, с чужой властью, и народ от него в сектантство, в знахари, куда хочешь. На Яик, — от власти. Ну-ка, сыщи, чтобы в сказках про православие было? — лешаи, ведьмы, водяные, никак не господь Саваоф».

Брифли существует благодаря рекламе:

Читайте также:  Идейный анализ и содержание стихотворения Ахматовой «Молитва»

Герои, занимающиеся археологическими раскопками, часто обсуждают русскую историю и культуру. «Величайшие наши мастера, — говорит тихо Глеб, — которые стоят выше да Винча, Корреджо, Перуджино, — это Андрей Рублев, Прокопий Чирин и те безымянные, что разбросаны по Новгородам, Псковам, Суздалям, Коломнам, по нашим монастырям и церквам. Какое у них было искусство, какое мастерство! Как они разрешали сложнейшие задачи. Искусство должно быть героическим. Художник, мастер-подвижник. И надо выбирать для своих работ — величественное и прекрасное. Что величавее Христа и богоматери? — особенно богоматери. Наши старые мастера истолковали образ богоматери как сладчайшую тайну, духовнейшую тайну материнства — вообще материнства».

Однако современные бунтари, обновители мира, авторы реформ в ордынинской жизни бескультурны и чужеродны России. Чего стоит комиссар Лайтис, приехавший в Ордынин издалека со стёганым сшитым мамой атласным одеяльцем и подушечкой, которые он по наущению объявляющего себя масоном Семена Матвеича Зилотова расстилает в алтаре монастырской часовни, чтобы предаться там любви с совслужащей, машинисткой Олечкой Кунс, невольной доносчицей на своих соседей. После ночи любви в алтаре кто-то поджёг монастырь, и ещё одно культовое здание было разрушено. Прочитавший всего несколько масонских книг Зилотов, как старый чернокнижник, бессмысленно повторяет: «Пентаграмма, пентаграмма, пентаграмма…» Счастливую любовницу Олечку Кунс арестуют, как и многих других невиновных…

Продолжение после рекламы:

Один из персонажей уверен, что новой жизни надо противостоять, надо противиться тому, что так властно ворвалось, надо оторваться от времени, остаться свободным внутренне («отказаться от вещей, ничего не иметь, не желать, не жалеть, быть нищим, только жить с картошкой ли, с кислой капустой, все равно»). Другая анархически и романтически настроенная героиня Ирина утверждает, что в новое время нужно жить телом: «Мыслей нет, — в тело вселяется томленье, точно все тело немеет, точно кто-то гладит его мягкой кисточкой, и кажется, что все предметы покрыты мягкой замшей: и кровать, и простыня, и стены, все обтянуто замшей. Теперешние дни несут только одно: борьбу за жизнь не на живот, а на смерть, поэтому так много смерти. К черту сказки про какой-то гуманизм! У меня нету холодка, когда я думаю об этом: пусть останутся одни сильные и навсегда на пьедестале будет женщина».

В этом героиня ошибается. Для коммунистов барышни, которых они поят чаем с ландрином, всегда были и будут «интерполитичны». Какое там рыцарство, какой пьедестал! На экране Вера Холодная может умереть от страсти, но в жизни девушки умирают от голода, от безработицы, от насилия, от безысходных страданий, от невозможности помочь близким, создать семью, наконец. В предпоследней главе «Кому — таторы, а кому — ляторы» отчётливо и категорически вписаны большевики, величаемые автором «кожаными куртками»: «Каждый в стать кожаный красавец, каждый крепок, и кудри кольцом под фуражкой на затылок, у каждого крепко обтянуты скулы, складки у губ, движения у каждого утюжны. Из русской рыхлой и корявой народности — отбор. В кожаных куртках не подмочишь. Так вот знаем, так вот хотим, так вот поставили — и баста. Петр Орешин, поэт, правду сказал: «Или воля голытьбе или в поле на столбе». Один из героев такого толка на собраниях старательно выговаривает новые слова: константировать, энегрично, литефонограмма, фукцировать. Слово «могут» звучит у него как «магуть». Объясняясь в любви женщине красивой, учёной, из бывших, он утвердительно говорит: «Оба мы молодые, здоровые. И ребятёнок у нас вырастет как надо». В словарике иностранных слов, вошедших в русский язык, взятом им для изучения перед сном, напрасно он ищет слово «уют», такого не разместили. Зато впереди в самой последней главе без названия всего три важных и определяющих будущую жизнь понятия: «Россия. Революция. Метель».

Автор оптимистически изображает три Китай-города: в Москве, Нижнем Новгороде и Ордынине. Все они аллегорически восходят к просуществовавшей долгие тысячелетия Небесной империи, которой нет и не будет конца. И если проходящая минута вечности начинается голым годом, за которым, вероятнее всего, воспоследует ещё такой же (раздрай, мрак и хаос), это ещё не значит, что Россия пропала, лишившись основных своих нравственных ценностей.

Пильняк (настоящая фамилия – Вогау), Борис Андреевич – писатель (11.10 [29.9 старого стиля] 1894, Можайск – 21.04.1938, в заключении). Отец – волжский немец, ветеринар, мать русско-татарского происхождения. С 1915 печатал рассказы в журналах, с 1918 – отдельными сборниками. До революции окончил реальное училище, а в 1920 – Московский институт народного хозяйства им. Карла Маркса.

В романе Голый год (1922) Пильняк одним из первых показал революцию во внутреннем столкновении ее стихийных и рациональных начал и стал известен как один из радикальных экспериментаторов в области формы; он сделался главой целой школы или направления в советской литературе.

Борис Пильняк. Видеофильм

В 1922-23 Пильняк ездил в Германию и Англию. Вслед за несколькими сборниками прозы Пильняка вышла его Повесть непогашенной луны (1926), вызвавшая резкие нападки официальной критики, поскольку сюжетом для нее послужил слух о том, что революционный военачальник Фрунзе был якобы принудительно положен на хирургическую операцию и устранен по высочайшему указанию Сталина. Напечатавший повесть журнал «Новый мир» поместил в следующем же номере признание своей вины.

Однако Пильняк и в дальнейшем имел возможность публиковаться и продолжать заграничные поездки (в Китай, Японию, США, на Ближний Восток). Опубликованная в Берлине повесть Красное дерево (1929), несмотря на то, что она была легально передана берлинскому издательству через ВОКС – «Всесоюзное общество культурной связи с заграницей», привела к исключению Пильняка из РАПП, снятию с поста председателя «Всероссийского Союза писателей» и к такой травле писателя, что Горький протестовал, говоря, что это «как бы уничтожает все его заслуги в области советской литературы» (1930).

Пильняк выступил с публичным покаянием и стал приспосабливаться к требуемой со стороны властей манере изображения событий. В романе Волга впадает в Каспийское море (1930) он становится на путь литературы о пятилетках; соответствующим образом перерабатывает и комментирует книгу о своей поездке в Китай и Японию – роман Камни и корни (1927). На Первом съезде Союза писателей СССР (1934) Пильняк был выбран в правление СП. Его последний роман Созревание плодов (1936) соответствует официальной идеологии.

Но в 1937 он стал жертвой государственного террора: его расстреляли по обвинению в шпионаже в пользу Японии, куда он раньше ездил. После реабилитации Пильняка (6.12.1956) только в 1976 в СССР вышел сборник избранных его произведений, в учебниках по истории литературы он едва упоминался, причем большей частью – отрицательно.

Пильняк изображал революционные события как нечто первостихийное, как восстание крестьянских масс, наподобие мятежей прежних столетий, он примыкал к тем, кто с давних пор занимался поисками места России между Европой и Азией. Местом действия его произведений является в основном русская провинция. Он рано постиг конфликты, внутренне присущие революции, – между стихией анархии и большевистской организацией, между героями-революционерами и центральной властью. В повести Красное дерево он изобразил разочарованных участников революции.

Хаос революционных событий нашел «наглядное» отражение во фрагментарно-эпизодической, экспериментальной повествовательной технике Пильняка, которая (под влиянием Белого, вкупе с Ремизовым и Замятиным) уходила от традиционного реалистического повествования, определявшегося закрытостью действия. Событийные единицы существуют изолированно друг от друга, обрываются, сдвигаются во времени и сводятся воедино благодаря образным символам и приемам повторения. Машины и волки (1925), равно как и Голый год, дополняющий это произведение во временном и тематическом отношениях, несут в себе все приемы этой техники монтажа.

Читайте также:  Анализ стихотворения “Несжатая полоса” Некрасова: тема крепостничества в творчестве поэта

Повесть непогашенной луны обладает более энергичным развитием действия и обнаруживает большую закрытость формы. Но Пильняк и позже оставался верен своей мозаичной композиционной технике, которая позволяла ему включать всевозможные обширные цитаты из своих и чужих произведений, газет и документальных материалов; например, повесть Красное дерево он включает, политически откорректировав ее, в роман Волга впадает в Каспийское море. Орнаментальный стиль Пильняка, оказавший существенное влияние на других русских писателей, проявляется также в мирокструктурах его прозы, вплоть до синтаксиса.

Первые публикации

Боря начал писать ещё в 9 лет. В 1915 г. была опубликована первая миниатюра прозаика под названием «Весной». В это время он проживал в Украине, в деревне Пильнянка, поэтому и решил взять такой псевдоним. Название деревни обозначает место лесных разработок, а словом «пильняк» местные жители называли друг друга.

image

Незамысловатые сюжеты, выходившие из-под пера Вогау, публиковались в журналах и альманахах, таких как «Млечный путь», «Русская мысль», «Жатва» и «Сполохи». Особым успехом пользовался рассказ «Земское дело», который читатели могли увидеть в «Ежемесячном журнале» В.С. Миролюбова. В 1917 г. юноша обвенчался с Марией Алексеевной Соколовой. Они поселились в родительском доме в Коломне. Особая атмосфера этого города нашла отражение в произведениях Бориса.

Оцените статью
Рейтинг автора
4,8
Материал подготовил
Максим Коновалов
Наш эксперт
Написано статей
127
А как считаете Вы?
Напишите в комментариях, что вы думаете – согласны
ли со статьей или есть что добавить?
Добавить комментарий